Фабио Мастранджело: «Во время репетиции люблю петь»

Маэстро Фабио живет в России почти 25 лет. Родившись в небольшом городе Бари — столице итальянского региона Апулия, — Фабио окончил местную Консерваторию им. Никколо Пиччинни, Женевскую консерваторию, Королевскую академию музыки в Лондоне и, будучи уже известным дирижером, в 2002 году переехал в Россию. Сейчас он художественный руководитель Музыкального театра им. Ф. И. Шаляпина в Санкт-Петербурге, двух созданных им оркестров — «Северная Симфония» и «Северная Симфониетта», главный дирижер Симфонического оркестра Symphonica ARTica Государственной Филармонии Якутии и главный дирижер симфонического оркестра Москвы «Русская Филармония».

В преддверии Международного женского дня обозреватель издания Светлана Куликова поговорила о музыке, творческом пути маэстро, тонкостях коммуникации с оркестром и его отношении к празднику.

Я всегда любил джаз. Он был очень популярен в Италии. Полтора года я учился у Леонарда Бернстайна, который любил импровизировать. Джейми, его старшая дочка, иногда говорила, что когда папа пишет симфонию, он пишет джазовую музыку, а когда мюзикл, то классическую. Конечно, она утрировала, но что-то в этом есть: в партитуре «Вестсайдской истории» иногда проскальзывает что-то джазовое. А Сергей Прокофьев? В его симфонической музыке вообще бывает сплошной джаз! Россию в нашей семье очень любили, поэтому в возрасте 5–6 лет я уже играл Прокофьева, Хачатуряна, Кабалевского. И могу точно сказать, что обучение в рамках классической музыки не значит, что ты должен слушать только ее. Есть, например, народная музыка, и она проявляется в произведениях всех великих композиторов — Дворжака, Бартока, Листа, Чайковского и других. А среди джазовых пианистов одним из моих любимых является Билл Эванс.

У нас с папой огромная разница в возрасте, фактически 52 года, но он был одним из самых прогрессивных людей, которых я встречал в жизни. Он меня учил дисциплине. Всегда подчеркивал: ты можешь быть самым талантливым музыкантом в мире, но без дисциплины никуда не будешь годиться. А вот если талант присутствует наряду с дисциплиной, тогда карьера может получиться. Благодаря тому, что папа был прогрессивным человеком, я смог уже в детстве услышать огромный репертуар прежде всего классической музыки, которая дома звучала постоянно, потому что играли и папа, и старшая сестра Валентина, и я, и пластинок у нас много было. И благодаря папе я некоторых великих музыкантов видел очень близко и даже играл с ними — например, с легендарным австрийским пианистом Паулем Бадура-Скодой. Он приезжал в Бари, когда мне было лет 15–16, я играл уже очень серьезный репертуар — произведения Листа, Бетховена, Шопена, — и он по просьбе папы согласился меня прослушать. В результате мы три часа играли с ним вместе — на одном рояле я, на другом он.

Сегодня симфонические оркестры играют музыку из популярных фильмов — «Гарри Поттера», «Звездных войн», например, — и это неплохо. Знаете, композитор Эрих Корнгольд, живший в первой половине XX века, очень успешно писал музыку к кинофильмам, среди которых «Одиссея капитана Блада», «Приключения Робин Гуда» и другие. Но при этом он писал скрипичные концерты, симфонии. Одно из его произведений называется «Симфоническая серенада», но оно совсем не для большого оркестра, а только для струнных. И, наоборот, у него есть «Симфониетта», которая подразумевает небольшое количество инструментов, а в ней играют и тромбоны, и трубы — целый оркестр. Может быть, он чуть-чуть пошутил с названиями? И не только он писал музыку к кинофильмам: Прокофьев, Шостакович, Нино Рота — это великие композиторы, которые писали и серьезную музыку. А кто сказал, что музыка для кинофильма менее серьезна? Мы, например, играли музыку из фильма «Миссия невыполнима», а относительно недавно у нас был концерт, где звучала музыка разных композиторов, связанная с произведением «Ромео и Джульетта», в том числе и из кинофильма, и этот концерт был очень успешным.

Я встаю перед большим количеством музыкантов с разными инструментами. И каждого мне нужно слышать. По этому поводу я даже иногда шучу: «Какая у меня была бы счастливая жизнь, — говорю я им, — если бы я не слышал все ваши ошибки». А я, к сожалению, мучаюсь: кто-то — второй гобой, третий кларнет, неважно кто — сыграл неправильно маленькую ноту, а у тебя мир разрушился! Это, конечно, с одной стороны, благословение, но это же и проклятие: ты слышишь любую ошибку и переживаешь, что ее слышат все. А ведь на самом деле мало кто в зале может услышать такие ошибки. Знаете, моя карьера началась как карьера пианиста, и был период, когда я записывал свою игру, чтобы послушать себя со стороны. Иногда, замечая при игре какие-то неточности, думал, как это ужасно, а потом, когда слушал запись, не мог их найти. Вот только что играл, думал: «Ой, катастрофа!» А потом слушал: а неплохо, кстати! Даже хорошо. Воспитание тебе говорит, что, если ты хочешь стать безупречным, надо уметь себя критиковать. А я потом понял, что критиковать — это хорошо, но иногда надо с собой дружить, сказать себе, что ты молодец.

Множество дирижеров начинали как пианисты, и этому есть очень логичное объяснение.  Как вы знаете, фортепиано имеет 88 клавиш. Таким образом, у пианиста фактически полный диапазон всего симфонического оркестра, от самой высокой флейты-пикколо до контрабаса — самой низкой ноты. И мы, пианисты, играем музыку не только горизонтальным способом, а еще и вертикальным: ноги добавляем. И можем десятью пальцами одновременно играть. Поэтому, понимаете, уже изначально мы слышим иначе. Поэтому, наверное, 80% всех дирижеров в мире были пианистами.

Музыкальное мышление у дирижера тоже совершенно другое. Потому что в оркестре кто-то играет тему, первые-вторые скрипки играют аккомпанемент, басы — басовую линию и так далее. А ты все функции, исполняемые разными инструментами, выполняешь один. И слышишь, что вот здесь тема прячется между аккомпанементами, и ты должен ее вытаскивать, слышишь все мельчайшие детали — все, что играет твой оркестр. А играет он по-разному! И мы обязаны все это слышать, вытаскивать какие-то важные моменты, настаивать на том, чтобы соблюдался ритм, чтобы все было солидно, но в то же время свободно. И это действительно огромная работа. Если серьезно выполнять функцию дирижера, то это, наверное, одна из самых трудных профессий.

Дирижеры живут долго, потому что мы постоянно в движении, у нас сильные руки, плечи, и люди иногда спрашивают: «Маэстро, вы занимаетесь спортом?» Нет, вообще ни разу в жизни не занимался. Но попробуйте по шесть, по восемь часов в день дирижировать! Это, конечно, постоянная физическая подготовка.

Есть большая разница, дирижируешь ты собственным коллективом или коллективом другого дирижера. Не у всех дирижеров в оркестре такая дисциплина, чтобы музыканты были постоянно внимательны к твоей артикуляции, к длительности ноты, к ритмичности и так далее. И мне это сразу слышно. Я всегда прошу точность — за композитора. Ведь это его музыка, а я лишь интерпретатор, и моя задача — как можно более точно выполнять то, что он написал. С такими оркестрами я очень серьезно разговариваю, иногда очень настоятельно. И в конце концов мы с ними находим общий язык.

В январе в Петербурге открылся Концертный зал на Английской набережной — вторая сцена Музыкального театра имени Ф. И. Шаляпина. И пока наш главный театр на реконструкции, мы шутим, что живем как цыгане — табор здесь, табор там. И появление нового концертного зала, хотя и камерного, на 200 мест, дает нам новые возможности. К сожалению, играть концерты большим симфоническим составом мы там не ­можем просто физически ввиду небольшого пространства. Зато при игре камерным составом звук выходит идеальный. И, кроме того, там есть еще и шикарный орган, который мы отреставрировали. Поэтому, я думаю, там у нас будет очень интересный репертуар.

Когда дирижер молодой, музыканты могут его испытывать. Потому что фигура дирижера — это авторитет. А тут в оркестре сидят 80% музыкантов, которые и старше его, и опытнее. И я был таким молодым дирижером, и до сих пор помню слова своего главного, можно сказать, педагога по дирижированию, миланского дирижера Джильберто Серембе, который мне говорил: «Ни в коем случае не делай вид, что ты знаешь больше них. Ты обязан знать больше всех, но доказывай им не это. Доказывай, насколько ты увлечен, насколько любишь музыку, насколько серьезно относишься к процессу создания музыкального произведения. И тогда даже самые скептически настроенные акулы будут тебя любить». А когда есть взаимопонимание и взаимоуважение, тогда все заработает. Во время репетиции я люблю петь. Говорю: «Написано так: послушайте меня внимательно» — и пою, как написано у автора. «Слышали? А вы играли так» — и пою, как они играли. И они сразу понимают: молодой, но он хорошо слышит — плюс один балл ему. Далее, может быть, у него красивый жест — плавный: он не только знает музыку, но еще и умеет красиво дирижировать — еще плюс балл. Юрий Хатуевич (Темирканов. — Прим. ред.) всегда говорил, что пока ты в первый раз идешь на дирижерское место, берешь палочку и поднимаешь ее, оркестр уже все понял — кто ты такой, какой у тебя опыт, какая готовность и так далее. Конечно, это, может быть, не до конца верно, но первое впечатление важно.

У оркестра с дирижером бывает абсолютное единение, буквально телепатическая связь. Я это чувствовал, будучи еще очень молодым дирижером. Бывало, ты репетировал одним образом, а во время концерта ощущал необходимость сыграть эту музыку чуть-чуть иначе, чем на репетиции, допустим, чуть быстрее или чуть громче. Прозрение происходило, и именно во время концерта, когда ты уже не можешь им сказать об этом, не можешь предупредить: ребята, вот так сейчас играем! И вдруг замечаешь, что они уже играют так, как ты об этом думаешь, — это поразительно! Неожиданно ты слышишь тот результат, который хотел, но о котором ни разу не просил, а только думал о нем. Чаще всего так бывает, конечно, со своим коллективом, мы ведь очень хорошо в музыкальном смысле знаем друг друга.

Без женщин жить невозможно — это факт. У нас в коллективе много девчонок, и я, конечно, большой энтузиаст по отношению к тому, чтобы каждый день был Женским днем. И знаете, я учился в Канаде, жил в Швейцарии, в Лондоне, до этого жил в Италии и мало где чувствовал настоящую искренность между мужчинами и женщинами в коллективе: люди всегда оставались осторожными, политкорректными. А я никогда не притворяюсь, я со всеми общаюсь очень искренне, очень откровенно. И думаю, что женщины тоже, может быть, хотят искренности. Ведь только на ней можно построить настоящие отношения. 

Мартовский номер «Как потратить» Ведомости Северо-Запад можно найти в ведущих отелях и ресторанах Санкт-Петербурга. Полистать можно тут